И в современном обществе, и всегда от начала времен люди были людьми, с их двойственностью, порывами, эгоизмом, честолюбием, волей и безволием, подвигом и предательством. О проблеме двойственности души человеческой сокрушался еще Августин Блаженный, ибо свобода воли при такой тотальной двуличности (трёх-четырехличности), способна и животное превратить в святого и святого - в свинтуса.
Несмотря на снижающуюся в обществе моральную роль церкви и соответственно религии, проблемы - всё те же. Какой дьявольский механизм толкает людей к преступлению, к непомерной жестокости, к мести как смыслу жизни, к садизму? Как говорил в свое время философ Томас Гоббс - причиной любой войны и разнузданной жестокости является природа человека. Изначально - алчная, тщеславная, эгоистичная, завистливая. Если не воспитывать, не наказывать, не бояться закона и его карательных мер - мы уничтожим сами себя. А говорил он об этом в 17 веке еще. Мы выбираем закон и науку чтобы не быть зверьми. Такова основная задача человека и человечества. И не в силу всего самого лучшего в этом мире, а исходя из одной только цели - чтобы не поубивать всех себе подобных. Или, по сравнению с животными: если животные имеют под жестокостью всего две причины (голод и доминирование), то человек - изощренно жесток, ибо причин и методов у него бессчетное количество. Все те же месть, тщеславие, непомерный эгоизм, склонность к садистским удовольствием, эскалации своей силы, нарциссизму, вымещению и тд.
Со времен зарождения христианства, впервые в истории человечества попытавшегося переопределить понятия добра и зла через не-звериные, нравственные качества и способности человеческой души: любовь, сострадание, человечность, прощение, мы озабочены проблемой смысла своей жизни и своих трудов. Поскольку подвигом Христа нам показан этот смысл в своем универсальном значении. В таком, в каком он побеждает даже смерть. Которая, казалось бы, аннигилирует любой смысл любого человеческого труда.
Иными словами, мы чувствуем что живем и делаем свое дело не зря только тогда, когда делаем его во имя установления чего-то человеческого (не-звериного), нравственного в мире. При этом дело это может быть таким обычным и незаметным. Отозвался на чью-то просьбу, сделал что-то такое для человека, от чего он просветлел. Даже слово сказал то самое в ту самую минуту, когда мы чувствуем что ему тяжело.
Как-то у меня с одним философом возник спор. Он был очень ярким талантливым оратором и автором философской теории с логической понятийной структурой и нравственным основанием. И конечно он мечтал стать известным, чтобы его любили и уважали во всем мире. Мечтал написать книгу "своей мечты". Проблема была в том, что дома у него всё не клеилось. Почему-то родные ему люди были несчастны. Может, потому что редко видели его - вечно он в разъездах. И просьбу не услышит, и мольбу. И вот он стал замечать, что у него не получается дописать эту книгу. Не идет. Будто всё, ради чего он жил довольно долгое время - всё зря. И никто не мог понять: ну почему этот талантливый философ, умевший говорить часами напролет, не может завершить свой проект высокой и ликвидной нотой.
Если бы в то время рядом с ним и его домочадцами были хорошие психологи, они объяснили бы, отчего же случается с ними тошнотворное чувство зряшности великих дел. Ибо не только у него - у всех всё было зря. У ребенка - учеба. У взрослых - работа и дом. Ощущение напряжения и неправильности. Никак не клеилось что-то очень важное для каждого. При том - и люди-то все неплохие. Стремились сделать этот мир немного, но лучше. Каждый - по-своему.
Правильно в свое время критиковали Льва Николаевича Толстого. Прежде чем мир менять в сторону вселенской любви и счастья, попытайся хоть немного сделать счастливыми самых близких людей. Он ведь тоже стремился всё и вся обратить в факты, подтверждающие его теорию. И очень злился, когда факты настаивали на том, что они - люди. Может быть я утрирую. Но чувство зряшности часто сопровождает поступки тех людей, кто видит или хочет видеть исключительно большое и яркое, не замечая близкого и привычного. Ну и конечно исходный мотив. Мы часто оказываемся разрушенными через плоды наши только потому, что обусловлены они были по большому счету эгоизмом и тщеславием. В орбиту которого не входили те, кто нуждался в нас больше, чем "все прогрессивное человечество". Чем "родной и преданный коллектив", способный забыть нас тут же, стоит только уволится. Чем даже сам наш труд, важный как некая автономная самоценность.
Когда ты работаешь через мысль о близком, любимом человеке, людях, когда тебе не страшно потерять результаты своих трудов и даже саму работу со всеми ее прилагающимися, но лишь бы - если это возможно - стали чуть радостнее и светлее взоры тех, о ком живешь и умираешь, то тогда ничего не зря. Ни написанная книга, ни ненаписанная. Ни полученная зарплата, ни отданная. Ни жизнь, ни смерть. Потому что-то практически незаметное, никому не видимое, ты все-таки умудрился сдвинуть с мертвой точки своим непомерным и долгим усилием. И от этого просветлело в видимом лишь тебе маленьком мире, о котором не спишь и ворочаешься по ночам. Пусть даже все остальные ничего никогда не узнают о причинах этого просветления.
И разве нужно что-то бОльшее? А больше уж ничего и не надо. И когда ты это понимаешь, то чувствуешь незряшность и смысл. Который так сложно запихнуть в логические понятия.