Кью.БранчПродвижение сообщества: с чего начать?

Можете объяснить смысл романа Сорокина «Сердца четырех»?

Искусство и культураЛитература
Анника Геллер
  · 13,1 K
Лев Оборин
Литература
29,6K
Поэт, переводчик, литературный критик

«Сердца четырех» — действительно cамый сложный для истолкования роман Сорокина. Это его первая постсоветская вещь — и крушение советской системы лишает Сорокина как концептуалиста базы для языкового эксперимента, пародирования, травестирования, реконцептуализации. Одновременно Сорокин, всегда обладавший серьезной провидческой силой, описывает в этом романе, во-первых, дикий культ насилия, характерный даже для поп-культуры 1990-х, во-вторых, склонность любого общества на переломе к мистицизму, извращенному мессианству; отсюда тайное общество героев, целью которых была лишь некая комбинация очков на кубиках — и здесь можно увидеть отсылку как к «42» Дугласа Адамса (едва ли, впрочем, знакомую в то время Сорокину), так и к «Броску костей» Малларме. Такие тайные общества, более структурированные (но менее впечатляющие) будут появляться и в позднейших сорокинских произведениях: «Голубом сале», «Ледяной трилогии», некоторых главах «Теллурии».

Запредельный даже по меркам Сорокина уровень жестокости и перверзности в «Сердцах четырех» — самый яркий пример того, что исследователь Марк Липовецкий называет карнализацией метафоры (то есть наделения метафоры — или другого тропа — телесностью). Поедание нормы в одноименном романе — овеществление выражения «жрать говно» (которое, согласитесь, редко употребляется буквально). Точно так же в «Сердцах четырех» дикая сцена с изнасилованием проводницы в мозг через дырку в черепе — карнализация выражения «ебать мозги»: Сорокина здесь интересует взрывной, опасный потенциал языка, высвободившийся после 1991 года. Обыкновенно на все обвинения в аморализме Сорокин отвечает, что его персонажи — суть «просто буквы на бумаге», это не живые люди, и ему доставляет удовольствие мять их как глину, смотреть, что из них можно сделать. Ответом этой чисто эстетической программе стали поздние романы Пелевина, где раз за разом постулируется ответственность — или хотя бы неразрывная связь автора с им сотворенным; поздний Сорокин, оставаясь формально экспериментатором, тоже отходит от этой программы: его новые произведения все более «ангажированы», все сильнее откликаются на обступающую шизореальность, хотя и стремятся работать на ее опережение.

Сами «Сердца четырех» еще сохраняют преемственность с той карнализацией, которая нам знакома по «Норме». Ведь «Сердца четырех» — это советская кинокомедия, и Сорокин, настороженно принюхиваясь к пафосу этого названия, не может удержаться от соблазна написать о реальных сердцах реальных четырех человек, с которыми в финале романа происходит метаморфоза. Но «Сердца четырех», пожалуй, свободнее и «Теллурии», и «Манараги»: весь ужасающий квест героев совершается ради какого-то глубоко прочувствованного и осмысленного действия, но оно находится по ту сторону человеческого, и именно поэтому нам его не дано понять, а совершаемые ими зверства заслоняют для нас чистоту мотивации. «Сердца четырех», наряду с несколькими рассказами из «Пира», — это Сорокин на пределе модуса «for the sake of it». Что там на самом деле происходит — не наше дело, наше — вздрагивать от ужаса и радоваться писательской изобретательности, если у нас хватит на это сил.

Комментировать ответ…Комментировать…
Ещё 1 ответ
настоящий теомист
Лев Оборин верно вспомнил про буквализацию метафор или фразеологизмов, но если бы Владимир Сорокин просто хотел продемонстрировать примеры буквализации речевых оборотов, то это был бы не роман, а просто таблица, где в одной графе дается тот или иной речевой оборот или метафора, а в другой - пример их возможной буквализации. И для Сорокина, как для... Читать далее
Комментировать ответ…Комментировать…
Вы знаете ответ на этот вопрос?
Поделитесь своим опытом и знаниями
Войти и ответить на вопрос